Пармский Собор

Туризм Италии 04-фев, 04;56 0


Пармиджанино связывают с Пармой не только его произведения, но и его заказчики, та безликая группа людей, что стала причиной его несчастья, его горькой судьбы. В первую очередь речь идет о церкви Санта Мария делла Стекката. Сначала его пригласили, потом отдали под суд и наконец добились обвинительного приговора и вынудили покинуть город.

В церкви Стекката разгорелась борьба между деньгами и искусством, между суетной властью денег и возвышенной властью искусства. На какой-то момент победили деньги, потому что Пармиджанино дело проиграл и вынужден был бежать. Но сегодня, глядя на церковь, мы не можем не признать, что в конце концов восторжествовало искусство. Пармские заказчики Пармиджанино, принадлежавшие к Братству Мадонны Стекката, хотели, чтобы он во что бы то ни стало сделал то, чего он делать не хотел, а именно, выполнил фрески в сроки, отличные от тех, что соответствовали его представлениям: их заботила экономия, ему нужно было время для глубокого созерцательного размышления.

О том, как обстояло дело после Пармиджанино, сейчас можно судить по церкви Стекката, где отлично видно, что могло быть, но не произошло, что сделал Пармиджанино и что сделал после него художник, пришедший ему на смену, истолковавший и переиначивший его по-своему, пришедший к тому упадку, что заложен в самом термине «маньеризм», которым принято определять искусство Пармиджанино.

Слово «маньерист» в нашем сознании имеет негативную окраску. Оригинальный художник, художник классический, мастер, наделенный собственной энергией, — это не маньерист. Почему? Потому что у него не манера, а самостоятельная сила, яркая индивидуальность. Манера — это для тех, кто за кем-то следует, кому-то подражает. Естественно, они тоже могут нести в себе глубинный импульс к тому, чтобы, подражая, превзойти образец, попытаться выдержать сравнение и оказаться лучше.

Так, собственно, и происходит, если значение слова не «съезжает» к немецкому manierismus, если оно сохраняет первоначальный смысл «манера того-то и того-то». Вазари, например, крупнейший писатель и знаток живописи, использует слово манера, говоря о некоторых, преимущественно тосканских, художниках, которые ориентируются на высочайшие образцы — Рафаэля и Микеланджело. Но Микеланджело, в частности, был мастером настолько великим, что трудно вообразить, как можно его превзойти, а вот сопоставление с ним вполне оправданно и даже необходимо.

Во Флоренции подобное сопоставление начинается с творчества двух живописцев: Понтормо и Россо Фьо-рентино. Что же делают эти художники? Они прекрасно осознают, что природа вот она, перед ними, однако подражать ей лучше, чем Микеланджело, им не под силу, а значит, остается только взять на вооружение манеру Микеланджело и перейти в область грез и внутреннего мира.

От природы и реальности они перекидываются на область сознания. И это делает их первыми современными художниками, поскольку они избегают прямого сопряжения с действительностью и, опираясь на Микеланджело, проникают в сознание, погружаясь в глубины человеческой души. Еще немного, и мы могли бы сказать, что именно с них начинается психоанализ. Измерение, которое исследует Понтормо, настолько таинственно и загадочно, что явно не имеет ничего общего с реальной действительностью.